(no subject)
Feb. 5th, 2017 05:52 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tarriga"В контексте советской парадигмы множество обладает позитивными коннотациями, а индивидуальность – негативными.
В.В. Федоров. К вопросу Михаила Моисеевича [Гиршмана]. Есть мнение, что после Холокоста поэзия невозможна. В чем основная причина такой убежденности?
А.А. Бильченко. Быть может, я выскажу слишком личное мнение… Мне кажется, что исходы этого положения имеют в себе эсхатологическую окрашенность, аналогичную концепции смерти европейской культуры в начале ХХ века, когда активно постулировалось, что конец культуры уже наступил и продуктивные силы человечества уже иссякли, и больше ничего нового не может быть создано. Но, как показывает практика, на смену модернизму приходит новая эпоха, постмодернизм, и все равно человек находит новые пути самовыражения и творчества.
В.В. Федоров. То есть поэзия возможна?
А.А. Бильченко. Мне кажется, что Вторую мировую войну можно считать завершением одного витка по спирали, но с возможностью продолжения и последующего движения к чему-то новому.
В.Э. Просцевичус. У меня вопрос по существу. Поскольку у нас цитатам посвящена конференция – отрицательным образом… Я знаю широко известную фразу о том, что после Хиросимы невозможна поэзия. А кто сказал, что после Холокоста?
В.В. Федоров. Сначала после Холокоста…
А.А. Кораблев. На самом деле, после Освенцима.
В.Э. Просцевичус. О! Точно.
Читатель смотрит в строчки или между строчек, автор, для того чтобы получить визуальный образ, вероятно, должен смотреть сквозь что-то.
С.В. Климань. Вопрос о «магическом кристалле» автора. Кто или что делает его магическим? Почему именно магический и почему именно кристалл?
М.Н. Панчехина. Может быть, объяснение покажется простым и разрушит красивую метафору, но мне кажется, что в этом контексте магический – это такие природные свойства, а кристалл – это оптика. Это просто физически-оптическое свойство произведения – передавать ряд видений. Магическим его делает автор, который силой своей личности воздействует на этот артефакт, хотя возможна и обратная связь. Вот в связи с этим можно упомянуть об интерпретации магического кристалла у Пушкина в «Евгении Онегине», когда интерпретаторы не находят идейной точки зрения на эту художественную деталь, принимая его то за необходимый объект гадания, то за метафору.
Я так понимаю, что эскапизм – это прием, в результате которого создается виртуальная художественная реальность.
Э.М. Свенцицкая. Все-таки жанр «фэнтези» предполагает, с одной стороны, создание некоего альтернативного пространства, сказочное начало, с другой стороны – романное начало, которое, по Бахтину, зона контакта с живой современностью и т.д. Почему именно в отношении произведений Толкина говорится о виртуальной реальности?
И.Ф.Винокурова. Толкина считают родоначальником жанра «фэнтези». Но некоторые так не считают. Некоторые говорят, что трилогия «Властелин Колец» — это не «фэнтези», это нечто иное, это философский роман, это философская эпопея. Этому произведению свойственна мифопоэтическая размерность, это произведение несет в себе большую этико-философскую нагрузку, это произведение слишком глубинно по сочетанию мифической традиции и эпической.
А.А. Бильченко. Скажите, а если складывается такая ситуация, что автор одновременно и автор художественных произведений, и теоретик литературы. Как он тогда сможет анализировать свое творчество? Будет ли он пользоваться научными терминами или какими-то своими, может быть, даже интуитивно или на собственном опыте полученными категориями?
А.А. Кораблев. В продолжение этого вопроса: а если он таким же образом будет анализировать и рефлектировать собственное научное творчество?
Е.Ю. Сокрута. Если человек, о котором мы говорим, – поэт, то он не сможет воспринимать творчество как литературовед. И наоборот. Доминанта все-таки должна быть. Стремление знать упраздняет стремление быть. Я не думаю, что два эти состояния – знать и быть – могут быть сопряжены в одном человеке настолько, что он окажется гениальным поэтом и в то же время гениальным интерпретатором своего творчества. Я представляю себе контраргументы. Скажем, Гете. Или Элиот. Но все-таки, когда поэт говорит о своем творчестве – он не анализирует его. Он проговаривает какие-то внутренние, бытийные установки. Это не аналитическое усилие. Это усилие творческое. Если же он начинает рассуждать как ученый – это другая сфера деятельности.
…
С.А. Баркар. Вы считаете, что анализировать научно свое творчество практически невозможно, потому что это отрезает от творчества?
Е.Ю. Сокрута. Фактически – да. Если я мыслю себя аналитически, то уже нахожусь вне себя.
…
А.А.Кораблев. Вы так последовательно разводите науку и творчество, что хочется спросить: а наука – это творчество?
Е.Ю. Сокрута. Внутри себя самой – безусловно.
А.А.Кораблев. Тогда то, что мы говорим о творчестве, справедливо и по отношению к науке? Вы же разводите эти понятия – быть или творцом, или ученым. Можно ли, будучи ученым, относиться к своей работе творчески?
Е.Ю. Сокрута. Конечно. Но это не сделает вас поэтом. Вы не создадите художественный мир, вы создадите концепцию".
О чем задумался филолог. Донецкая филологическая школа
В.В. Федоров. К вопросу Михаила Моисеевича [Гиршмана]. Есть мнение, что после Холокоста поэзия невозможна. В чем основная причина такой убежденности?
А.А. Бильченко. Быть может, я выскажу слишком личное мнение… Мне кажется, что исходы этого положения имеют в себе эсхатологическую окрашенность, аналогичную концепции смерти европейской культуры в начале ХХ века, когда активно постулировалось, что конец культуры уже наступил и продуктивные силы человечества уже иссякли, и больше ничего нового не может быть создано. Но, как показывает практика, на смену модернизму приходит новая эпоха, постмодернизм, и все равно человек находит новые пути самовыражения и творчества.
В.В. Федоров. То есть поэзия возможна?
А.А. Бильченко. Мне кажется, что Вторую мировую войну можно считать завершением одного витка по спирали, но с возможностью продолжения и последующего движения к чему-то новому.
В.Э. Просцевичус. У меня вопрос по существу. Поскольку у нас цитатам посвящена конференция – отрицательным образом… Я знаю широко известную фразу о том, что после Хиросимы невозможна поэзия. А кто сказал, что после Холокоста?
В.В. Федоров. Сначала после Холокоста…
А.А. Кораблев. На самом деле, после Освенцима.
В.Э. Просцевичус. О! Точно.
Читатель смотрит в строчки или между строчек, автор, для того чтобы получить визуальный образ, вероятно, должен смотреть сквозь что-то.
С.В. Климань. Вопрос о «магическом кристалле» автора. Кто или что делает его магическим? Почему именно магический и почему именно кристалл?
М.Н. Панчехина. Может быть, объяснение покажется простым и разрушит красивую метафору, но мне кажется, что в этом контексте магический – это такие природные свойства, а кристалл – это оптика. Это просто физически-оптическое свойство произведения – передавать ряд видений. Магическим его делает автор, который силой своей личности воздействует на этот артефакт, хотя возможна и обратная связь. Вот в связи с этим можно упомянуть об интерпретации магического кристалла у Пушкина в «Евгении Онегине», когда интерпретаторы не находят идейной точки зрения на эту художественную деталь, принимая его то за необходимый объект гадания, то за метафору.
Я так понимаю, что эскапизм – это прием, в результате которого создается виртуальная художественная реальность.
Э.М. Свенцицкая. Все-таки жанр «фэнтези» предполагает, с одной стороны, создание некоего альтернативного пространства, сказочное начало, с другой стороны – романное начало, которое, по Бахтину, зона контакта с живой современностью и т.д. Почему именно в отношении произведений Толкина говорится о виртуальной реальности?
И.Ф.Винокурова. Толкина считают родоначальником жанра «фэнтези». Но некоторые так не считают. Некоторые говорят, что трилогия «Властелин Колец» — это не «фэнтези», это нечто иное, это философский роман, это философская эпопея. Этому произведению свойственна мифопоэтическая размерность, это произведение несет в себе большую этико-философскую нагрузку, это произведение слишком глубинно по сочетанию мифической традиции и эпической.
А.А. Бильченко. Скажите, а если складывается такая ситуация, что автор одновременно и автор художественных произведений, и теоретик литературы. Как он тогда сможет анализировать свое творчество? Будет ли он пользоваться научными терминами или какими-то своими, может быть, даже интуитивно или на собственном опыте полученными категориями?
А.А. Кораблев. В продолжение этого вопроса: а если он таким же образом будет анализировать и рефлектировать собственное научное творчество?
Е.Ю. Сокрута. Если человек, о котором мы говорим, – поэт, то он не сможет воспринимать творчество как литературовед. И наоборот. Доминанта все-таки должна быть. Стремление знать упраздняет стремление быть. Я не думаю, что два эти состояния – знать и быть – могут быть сопряжены в одном человеке настолько, что он окажется гениальным поэтом и в то же время гениальным интерпретатором своего творчества. Я представляю себе контраргументы. Скажем, Гете. Или Элиот. Но все-таки, когда поэт говорит о своем творчестве – он не анализирует его. Он проговаривает какие-то внутренние, бытийные установки. Это не аналитическое усилие. Это усилие творческое. Если же он начинает рассуждать как ученый – это другая сфера деятельности.
…
С.А. Баркар. Вы считаете, что анализировать научно свое творчество практически невозможно, потому что это отрезает от творчества?
Е.Ю. Сокрута. Фактически – да. Если я мыслю себя аналитически, то уже нахожусь вне себя.
…
А.А.Кораблев. Вы так последовательно разводите науку и творчество, что хочется спросить: а наука – это творчество?
Е.Ю. Сокрута. Внутри себя самой – безусловно.
А.А.Кораблев. Тогда то, что мы говорим о творчестве, справедливо и по отношению к науке? Вы же разводите эти понятия – быть или творцом, или ученым. Можно ли, будучи ученым, относиться к своей работе творчески?
Е.Ю. Сокрута. Конечно. Но это не сделает вас поэтом. Вы не создадите художественный мир, вы создадите концепцию".
О чем задумался филолог. Донецкая филологическая школа
